Сегодня, когда нес цветы к посольству, мимо проехал кортеж Медведева. А вдали на доме правительства, то есть на резиденции Путина, был приспущен флаг. И я поймал себя на том, что ни то что тени раздражения не было, а даже внутреннее единение и с тем, и с другим ощутил. Впервые за все время.
Если вас интересует, что мы чувствуем там, в России, то - да, именно единение с Польшей. Пусть нам не было дела да Качинского прежде, но погиб он над нашей землёй. Это горько. И это человеческая потеря. И все люди с ним. Очень хочется подержать поляков. ПС. У нас под Тверью очень хороший мемориал в Медном, где расстреляны польские офицеры и наши жертвы НКВД. Наших, кстати, больше. Каждый год приезжают поляки на годовщину. Очень трогательно. Это чистый сосновый лес, где к каждому стволу прибито по дощечке с именами.
Я ведь не о людях - я понимаю, что люди в большинстве нормальные и понимают чужую скорбь, а ублюдки есть у всех народов. Я о вождях - они вдруг без всякого предупреждения начали вести себя по-человечески, вот что удивительно.
Мне пришла крамольная мысль: а вдруг в них человеческое - ещё осталось? Или даже трезвый расчёт: у поляков памятная дата - выбили цвет нации. Наши политики не только видеть польскую делегацию не хотели, но даже и вспоминать о Катыни, Медном. Но упрямые поляки лезут в пекло и погибают. На нашей земле! Плюс. Руководители разных стран всегда чувствуют себя членами одного клуба. И тут просыпается человеческое: если случится что-то со мной, коллеги-руководители проявят солидарность. Как-то так. Я вижу по вашему журналу, Алексей, что вы переживаете события в России, как свои. Впрочем, моя подруга в Норвегии всегда тоже в курсе наших новостей. Это у нас прививка Родины на всю жизнь?
За княжной вышел князь Василий. Он, шатаясь, дошел до дивана, на котором сидел Пьер, и упал на него, закрыв глаза рукой. Пьер заметил, что он был бледен и что нижняя челюсть его прыгала и тряслась, как в лихорадочной дрожи. — Ах, мой друг! — сказал он, взяв Пьера за локоть; и в голосе его была искренность и слабость, которых Пьер никогда прежде не замечал в нем. — Сколько мы грешим, сколько мы обманываем, и всё для чего? Мне шестой десяток, мой друг... Ведь мне... Всё кончится смертью, всё. Смерть ужасна. — Он заплакал.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png)
timeasmymeasure
no subject
Date: 2010-04-12 05:36 pm (UTC)no subject
Date: 2010-04-12 05:47 pm (UTC)no subject
Date: 2010-04-12 06:25 pm (UTC)Пусть нам не было дела да Качинского прежде, но погиб он над нашей землёй. Это горько. И это человеческая потеря. И все люди с ним. Очень хочется подержать поляков.
ПС. У нас под Тверью очень хороший мемориал в Медном, где расстреляны польские офицеры и наши жертвы НКВД. Наших, кстати, больше. Каждый год приезжают поляки на годовщину. Очень трогательно. Это чистый сосновый лес, где к каждому стволу прибито по дощечке с именами.
no subject
Date: 2010-04-12 06:36 pm (UTC)no subject
Date: 2010-04-13 11:14 am (UTC)Или даже трезвый расчёт: у поляков памятная дата - выбили цвет нации. Наши политики не только видеть польскую делегацию не хотели, но даже и вспоминать о Катыни, Медном. Но упрямые поляки лезут в пекло и погибают. На нашей земле!
Плюс. Руководители разных стран всегда чувствуют себя членами одного клуба. И тут просыпается человеческое: если случится что-то со мной, коллеги-руководители проявят солидарность.
Как-то так.
Я вижу по вашему журналу, Алексей, что вы переживаете события в России, как свои. Впрочем, моя подруга в Норвегии всегда тоже в курсе наших новостей. Это у нас прививка Родины на всю жизнь?
no subject
Date: 2010-04-13 07:17 am (UTC)no subject
Date: 2010-04-13 08:38 am (UTC)За княжной вышел князь Василий. Он, шатаясь, дошел до дивана, на котором сидел Пьер, и упал на него, закрыв глаза рукой. Пьер заметил, что он был бледен и что нижняя челюсть его прыгала и тряслась, как в лихорадочной дрожи.
— Ах, мой друг! — сказал он, взяв Пьера за локоть; и в голосе его была искренность и слабость, которых Пьер никогда прежде не замечал в нем. — Сколько мы грешим, сколько мы обманываем, и всё для чего? Мне шестой десяток, мой друг... Ведь мне... Всё кончится смертью, всё. Смерть ужасна. — Он заплакал.